Если в небе красный закат то бесспорно, значит перерезал небу кто-нибудь горло?



Это был он. Древний дух, путешествовавший по небосводу в поисках могущественной силы.
Он был ненасытный и сколько бы не поглощал чужих судеб, всё ему было мало.
Поэтому, однажды, дух решил похитить одно из первобытных существ, видевшее зарождение,
и должное увидеть конец самой вселенной.

"Когда мы смотрим на звёзды,
то они кажутся такими безразлично холодными и идеальными,
но вблизи они прожигают дотла своими эмоциями и страхом.
Верьте мне, ведь я держал одну из них в своих ладонях.
Она так трепетала от страха, что сожгла мои лапы. Уверен, это не со зла.
Мы с ней ещё подружимся, ведь всё равно я планирую поглотить её навсегда."

За похищение звезды на поиски древнего духа отправили созвездие Гончих Псов.
Но душеглот был хитёр и решил укрыться от праведного гнева небес на Земле: в горах,
где вечно бушуют бураны и не видно дальше собственного носа.
План был безупречен и хорош, но вот, во время перехода с небес,
Гончие настигли древнего духа и успели уцепиться за хвост.
Пришлось оставить его клочки на растерзание псов.

"Невелика потеря"— думал беглец в последние минуты перерождения.

Но очнувшись среди горных вершин, котёнок ничего не смог вспомнить.
И лишь обожжёные лапы и обрубок хвоста, оставили насмешливый отпечаток былого величия.

Тем временем берег озера оглашается кваканьем лягушек.
Это души давних пьяниц и гуляк, доныне нераскаянные,
пытаются спеть песню в своих стигийских водах
— да простят мне это сравнение уолденские нимфы,
ибо хотя тростника здесь почти нет, зато водятся лягушки,
— они стремятся соблюсти все обычаи своих прежних пиров,
хотя голоса их охрипли и стали печальны
и не годятся для застольных песен,
а вино утратило букет и только раздувает им брюхо,
и вместо блаженного хмеля,
несущего забвение прошлого, они наливаются водой.

---

Иногда летом, после обычного купанья, я с восхода до полудня
просиживал у своего залитого солнцем порога, среди сосен,
орешника и сумаха, в блаженной задумчивости, в ничем не нарушаемом
одиночестве и тишине, а птицы пели вокруг или бесшумно пролетали
через мою хижину, пока солнце, заглянув в западное окно, или отдаленный
стук колес на дороге не напоминали мне, сколько прошло времени.
В такие часы я рос, как растет по ночам кукуруза, и они были полезнее
любой физической работы. Эти часы нельзя вычесть из моей жизни,
напротив, они были мне дарованы сверх отпущенного срока.
Я понял, что разумеют на Востоке под созерцанием,
ради которого оставляют работу.

Генри Торо «Уолден или Жизнь в лесу»