24.07.
из-за постоянного добавления нового лора в старые записи я решила ввести символ ◊ рядом с новым текстом для тех, кто уже читал его и интересуется, добавлены ли новые части, но не перечитывает старые абзацы.
посмотреть все обновления можно через f3 или ctrl+f и вставив этот символ в строку поиска.

---

Полосочка

племя Теней, котёнок; 0-4 луны.

Brindlekit

Мама зовет меня Полосочкой, потому что грязные пятна на моей спинке не отмываются языком. Я пью теплое молочко и много сплю. У меня есть братики и сестрички, но я не знаю, как их зовут, и мне все равно. Потом у меня открываются глазки и мне становится скучно просто спать. Мир такой большой и интересный! За пределами подстилки много всякого, но у меня еще слишком слабые лапки и я плохо вижу. Я много плачу. Мама часто говорит, что она от меня устала.

.
Когда я подросла и немного окрепла, маменька отдала меня на попечение воспитательницы. Так принято: королева рожает в яслях, а воспитатель учит в детской.
Моей воспитательницей стала Пушистая... Как же она выглядела?...

Полосочка

племя Теней, оруженосец; 4-12 луны.

Brindlepaw

Я неплохо плаваю и довольно хорошо держусь на отвесных скалах, поэтому в свободное от учебы время занимаюсь тем, что вишу как летучая мышь на ветке или ищу на дне реки какие-нибудь интересные штучки.
Я очень тоненькая и маленькая, поэтому протискиваюсь в узкие щели, дупла и овраги. Я ищу в них птичьи гнезда и перья, ем змеиные яйца и иногда дремлю. Найденные перья я втыкаю в свою шерсть и ношу их так.

> Полосочка: про Пляса (1)

◊ Это долгая история...
В общем, как-то раз Пляс взял меня с собой в горы. Не знаю, как он выпросил меня у папани: он никогда и никуда не отпускал меня, хотя всех остальных оруженосцев я видела и у утиного пруда, и на гремящей тропе, и даже слышала шепотки о том, как сильно дует ветер в предгорьях. Но Плясу он разрешил захватить меня с собой в дорогу. Может, его тухлое выражение морды было более убедительным, чем мои мольбы?

Пляс ничего не боится, с ним не страшно. Нет, вру. Он боится, что ему станет хотя бы на капельку веселее идти, поэтому он не смеется, когда я общаюсь с ним, и вечно отворачивается от меня. У него маленькие, куцые ушки, и он смешно дергает ими, когда я слишком громко гогочу.

Горный ветер свистит в его шерсти. Я отчетливо слышу этот тонкий гул, могу даже уловить усами вибрацию в воздухе.

Пляс открыл рот всего раз за путешествие, только для того, чтобы язвительно напомнить мне: он в силах бросить меня замерзать в горах, и сказать моему папане, что я сама потерялась, если я не перестану верещать. Я обиделась и сказала, что вернусь домой и без его помощи.
В горах жизнь идет совершенно иначе. Холодно, много колючего снега, мерзнет нос. Пляс несколько раз останавливался, чтобы посмотреть с ледяных скал в низины, сверить путь. Но мне не хотелось наслаждаться пейзажами, так что я запомнила только то, как он проламывал грудью тонкую корку льда, вытаптывая мне тропинку.
Как я потом поняла, мы шли по старым следам, которые слегка замело. Пляс всегда ориентировался в горах лучше меня — даже ночью от снега там светло, и его холодный блеск слепит мне глаза. Я смотрела себе под лапы, или на его хвост. Больше под лапы, потому что от трудного пути у меня заболели шея и спина.

Пляс забыл рассказать мне, что метель в горах приходит незаметно. Сначала несколько снежинок опускаются на землю, бесшумные, сверкающие, холодные. Я рассматривала их, пока они не растаяли — ни одна не похожа на другую.
Потом снежинок становится больше. Блестящие крошки слипаются друг с дружкой, и гул горного ветра начинает сопровождать шелест опадающего снега. Они медленно ускоряются, и вместо того, чтобы кружась опускаться в ямки из-под лап, начинают лететь тебе в морду, забираться в ноздри, под шерсть.
Мало того, что они кусаются! От каждого их касания в месте, где они остаются, жжет кожу. Пляса они облепили и повисли тяжёлыми льдинками на его шерсти, так что он едва переставлял лапы.
Мне же стало совсем ничего не видно — запахи в снежную бурю начинают исчезать. Ноздри, глаза, уши — все залепило снегом.
Я даже не помню, как конкретно сошла с маршрута. Может, не услышала, что шаги Пляса впереди стали тише, или перепутала поворот. В метели не слышно, что он там кричит и куда командует идти. Мне казалось, что я прошла всего несколько шагов и куда-то провалилась.


... Что потом? Ну, я испугалась.
Потеряться! В горах! В метель! Далеко от племени! Одной! Пляс не обмолвился ни словом, что мне делать!
Снег быстро замел следы. Или я просто к ним не вышла. Пока я металась, метель усилилась, и я окончательно замерзла. Не могу сказать, сколько я скиталась, кидалась из стороны в сторону, но мне показалось, что я брожу по кругу целую вечность.
Вот какой-нибудь мышеголовый сейчас скажет мне — что же ты не позвала на помощь! Ага, а ты попробуй, позови: откроешь рот, и в глотку бьет ледяной горный воздух. Крикнешь, и боль такая, что дышать трудно. А все усилия и выеденного яйца не стоят, потому что в метель все звуки исчезают на расстоянии хвоста.
Я вопила, потом хрипела, но мой голос быстро иссяк. Снега стало так много, что я больше не могла идти, и начала прокапывать себе путь. Потом забилась в сугроб, сжалась в комок и притихла. Меня колотило, но больше от страха, чем от холода, потому что я представляла, что теперь навсегда потерялась в горах и буду вынуждена выживать одна. Ни сколько мы прошли, ни как вернуться обратно, я не имела понятия, и перебирала в голове скудные знания от отца о том, как теперь выживать.

Мне нужно было согреваться — под снегом от дыхания быстро становится тепло, если зарыться поглубже, то даже жарковато. Этому учат котов из кланов, но тогда мне, теневому оруженосцу, эти знания были ни к чему, поэтому я действовала инстинктивно. Свернулась в клубок, поджала лапы, и тряслась, пока не почувствовала, как пальчики защипало. Снег на мне постепенно подтаял и стал мокрым, липким. Я едва шевелила языком, веки болели, но я старалась старалась не уснуть и постоянно прислушивалась. Вдруг Пляс вернулся и идет мимо меня? Может, я услышу его голос, или почувствую шаги?

К следующему полудню непогода утихла. Я выкарабкалась на поверхность — вокруг горы, снег, снег и горы, горы и снег, и я. Больше ничего. Тропы замело, свежих следов нигде не было. Последние снежинки ещё опадали, но теперь я четко видела мир вокруг себя чуть дальше, чем на расстоянии уса, и этого было достаточно.
Я пошла в ту сторону, где, как мне казалось, было наше племя. За сутки без еды и воды я заметно ослабла, но вопреки ядовитым предсказаниям Пляса, была еще жива. Горные пики светились, открывая мне вид на пустоши, покрытые снегом. В сезон зеленых листьев, говорили, снега не так много; он тает, открывая вид на иссохшую почву и речку, которая спускалась к предгорьям. В холодный период она уходила под лёд, и могла бурным, но глухим потоком течь прямо под лапами котов, незаметная неопытному глазу и уху.


Как же я вышла из гор? Мне просто повезло.
Я не знаю, что конкретно берегло меня. Звездное племя, матушка-Тень, Ситис... Я просила о помощи их всех без разбора, перебирала в памяти все слова, которые помнила, и умоляла об ещё одной крошечной поблажке. И, видимо, кто-то из них меня услышал.

Я увидела огненное пятно на горизонте. Он будто ждал меня, стоял там, на склоне, и смотрел, как я барахтаюсь в снегу и воплю бессвязную ругань. Мне показалось, что я схожу с ума и вижу то, чего быть не может. Кот! Рыжий исполин, два больших серых глаза, широкомордый, как будто настоящий воитель. Я кинулась к нему, и только приблизившись увидела досадную вещь — ошейник на его шее.
Домашних кисок принято недолюбливать. Я была готова проглотить все вставшие в горле фразы, если он знал хотя бы то место, где мы находимся, и мог указать мне путь.
Его звали Шеф. Он спросил, как меня зовут, но я была так измотана, что рявкнула "Какая разница?!" и вцепилась в него: "Отведи меня домой!"
На его месте я бы себя бросила, но он оказался из терпеливых. Наверное, не воспринял мое отчаяние всерьёз.

Его ошейник гремел на каждом шагу — я шла позади, лапа в лапу, боясь отойти от него даже на расстояние хвоста. Мне казалось, что я вот-вот потеряю его из виду и снова останусь одна.
Шеф говорил по делу, иногда подшучивал. Мы несколько раз останавливались, чтобы перевести дыхание — к моменту, когда солнце закатилось за последний пик, вдали показались огни. Шеф привел меня к гнездам двуногих, и пояснил, что встречал здесь ещё одного племенного кота.
Стоило ли говорить, что это был Пляс?! Пока мы не встретились, он ещё немного побыл со мной. Мы спустились ближе к гнёздам под покровом ночи, и я приникла к первой попавшейся луже. Горькая маслянистая вода казалась мне самой сладкой на всем свете!

Морда Пляса в момент, когда мы встретились, была... Сложной.
У меня не было сил злиться на него, я приткнулась к его плечу и мы стояли так. Он, наверное, беспокоился за меня. Кто его знает, что в этой голове, кроме мышиного помёта, могло ещё затесаться?

.
.
.

Я заметила, что время от времени меня покусывают местные змеи; мне всегда было интересно, как две крошечные дырочки на лапе могут принести так много дискофморта — никакой ужононок не сможет меня ранить всерьез, но почему-то их укусы намного больнее, чем лапы и зубы самых крепких воителей. Даже оплеухи Лапули не так болезненны. Я часто делаю так, чтобы они кусали меня почаще, нарочно тревожу их в кустах и вытаскиваю из гнезд. Мне нравится слушать стук своего сердца, пока я лежу в траве. Змеи убивают одним крошечным укусом маленьких птичек. Думаю, было бы здорово тоже так уметь, но у меня пока нет идей, как это повторить. . . . . .

> Полосочка: болотные топи

С наступлением сезона голых деревьев выпал первый снег. Из детской выскочили котята и резвились, пока он не растаял и их не выгнали обратно.
Меня снегом уже не удивить — в горах его так много, хватило бы на все племена. Если бы по нему не было так больно ступать, я бы тоже радовалась. Папаня говорит, что у топей снега будет мало, слишком уж там тепло.


Некоторые вещицы, которые я добываю, нельзя хранить в лагере. Они или ядовиты сами по себе, или мне просто будет несладко, если их обнаружат в моей подстилке.
Я долго искала место, где бы можно было хранить их, не боясь, что мой тайник обнаружат. Это должно быть там, где редко ходят патрули, не выставляют дозорных, и в том месте, на которое нельзя было бы наткнуться случайно.
Перейти укрывистое болото в первые позимки сложно, а уж заприметить под корнями дерева мое маленькое логово даже острым глазом непростая задача. Много кто смеётся над тем, что мою белую шкурку видно в любой точке леса, но на деле я хорошо умею прятаться!

Корни крупного деревца, выглядывающие из-под осевшей земли, самое благоприятное место для моего скромного тайника. В моей подстилке в лагере лежат мелкие вещицы, камушки и перышки, а здесь, в укрытой еловыми ветками кладовке, все то, что не должно попадаться на глаза соплеменникам — разновидности трав, кореньев и ягод, змеиные клыки, мышиные хвосты...
Выпадет снег, и мое убежище совсем потеряется из виду.

Полосатая

племя Теней, воительница; 12 лун.

Brindletail

Я стала воительницей. Без команд папани и его редких наставлений скучно.

> Полосатая: про имя.

Сезон голых деревьев вступает в самый разгар, и за пределами болот от холода жжет нос и уши.
Пляс пушистый и теплый, поэтому я прячу морду в его шерсти и сижу так, пока не согреюсь.
Поначалу он долго ныл, но потом заткнулся, потому что его мнение все равно ничего не меняет. Снежинки на его шерсти не тают, поэтому я рассматриваю их, пока он греет меня: ни одна из них не похожа на другую. Все разные и никогда не повторяются.



Я учу Тайнушка тому, что знаю сама. Объясняю, как правильно охотиться, но в особо крепкие холода ни единой мышки, ни одного мерзлого лягушонка. Мы стоим, и я так глупо себя ощущаю... Не знаю, как утешить его. Вроде как сам себя успокаивает.
Когда я пытаюсь пересказать ему воинский закон, то понимаю, что половину и сама не помню, поэтому придумываю правила на ходу. "Нельзя охотиться, находясь хвостом по направлению к палатке предводителя грозового племени, а третьим усом к солнцу" — говорю. А он отвечает: "Ты врешь, я знаю, что такого закона нет".
О великие предки, если бы папаня узнал об этом, он спустил бы с меня шкуру.

А потом оказывается, что нам вдвоем нравится садиться на ветку повыше и с этой высоты смотреть на мир. Там, внизу, проходят мимо патрули, скользят в снегу сонные грызуны, ссорятся проходящие мимо оруженосцы, идущие с охоты, а мы сидим... В этой тишине под гул ветра подмерзший Тайнушек прижимается ко мне, и я чувстсвую что-то... Ну, что он мне как сын что ли. Тоже готова за него порвать глотку.

> Полосатая: про Пляса (2)

Наши первые с Плясом котята не пережили холода.
Вроде как я оплошала.

.
.
.

Мой тайник с травами постепенно пополняется. Я тайком утаскиваю по паре травинок из палатки целительниц, когда захожу к ним, чтобы они осмотрели новые раны на моих лапах и рте. Я ломаю воду у ручейка вместе со всеми, чтобы котятам было что пить, и осколки льда царапают мой язык и губы. До оттепели не так долго, хвостом махнуть и уже вот-вот...
У меня нет особых целительских познаний, никто не учил меня тому, что и для чего нужно. Я воительница, не мое это дело — хворым помогать.
Вот как отравить кого я знаю. Какую ягоду дать, чтобы была похожа на обычную клюкву. Какой цветочек положить в подстилку, чтобы к утру кот не проснулся: это пожалуйста, такого у меня навалом! А лечить не умею.

> Полосатая: Тайнолап.

Я сплю еще больше, чем когда была малюткой. После того, как действие разнообразных ядов в моем теле отступает, мне нужно время, чтобы прийти в себя.

> Полосатая: приемные котята

Когда я была оруженосцем, я пищала, что вырасту, и буду мощнее и крупнее всех котов, даже Лапулю обгоню.
К сожалению, чуда не случилось, и я осталась такой же тонкой и щуплой, как была. Шерсть и кости, не то что остальные теневые воительницы — пышногрудые, хвостатые, а гребни на спине какие, ух!
А как похорошели те кошечки, с которыми мы когда-то все вместе строили глазки одному старшему воителю в лагере. Когда мы были котятами, они были такие же невзрачные комки пуха, как я, но теперь каждая из них расцвела и благоухает, как бутоны багульника. А меня до сих путают с заплутавшим оруженосцем на границе.

> Полосатая: Северяк

.
.
.

После заключения союза лагерь постепенно заполняется грозовыми котами. От одного их запаха шерсть встает дыбом, но я еще держусь. Смотрю на Пляса — он тоже не рад, но молчит, только прижимает покрепче к себе нашего сынка.

Один их мышеголовый воитель случайно отрывается от нашего патруля, забредает в болотную гущу и обваливает мой тайник. В оттепели снег совсем рыхлый, легко проминается под лапами. Они все не знают нашу территорию, слоняются, распугивая дичь, забредают в топи...
Я искала свои припасы, но они видимо ушли под землю... Она от влаги совсем никакая стала. Ни веточки я не нашла, короче.


Я думаю, я с самого начала знала, что уйду. Это стало очевидно с первым грозовым хвостом в лагере, с их громким голосом, нестерпимыми шутками и заинтересованными взглядами, с первой ноты предводителя, заявляющего многозначительное "эгида" с таким выражением морды, что сразу становится понятно: эти увальни у нас не на одну луну. Грозовые коты другие, не как наш тихий и строгий теневой народец, и кто-то, я вижу, даже пытается к ним притереться.
Это меня они когда-то звали шумной! Да теперь самый тихий грозовой старейшина голосит так, что от его крика всплывает брюхом вверх рыба у Речного племени!

Я знала это, но отрицала. Видят все они: и мои соплеменники, и звездное племя, и наша матушка-тень, я как могла их терпела и пыталась с ними дружить!
Может быть все решилось, когда мы столкнулись с какой-то грозовой королевой на выходе и я рявкнула ей вслед не рожать своих выродков в нашей детской. Она набросилась на меня, как угаран, и задала мне хорошую трепку.
Может быть все решилось когда я отвесила оплеуху чужому оруженосцу, вонючему, как скунс, за то что он распугал дичь. "Слышишь, малой, это не ваши мыши, это змеи! Пока будешь мечтать, она сама тебя укусит" — кто же знал, что его наставник тоже был рядом! Да и разве я сказала не по делу?!
Скольких уже покусали потревоженные их топотом и визгами змеи? А скольких вытаскивали наши воины из трясины?
Не нашей они стихии. И жить на нашей территории не приучены. А виновата я, потому что заявляю об этом слишком громко.

И только Пляс меня ни в чем не винит, лишь смотрит так грустно-грустно, что у меня в горле сосет от тоски. И выть хочется, и прорыдать ему: "Ты-то хоть понимаешь меня? Ты же видишь, что за беспредел творится? Отродясь не было такого, чтобы племена жили друг с другом в одном лагере, делили одну дичь напополам! Да чему же теперь научится наш молодняк?!"

Я больше не вижу, что на меня смотрит пап... отец. Он просто перестал это делать, наверное, окончательно во мне разочаровался. Ни с укором, ни строго, никак вообще. У него другие дела.
Коне-ечно, какое ему дело до Полосатой и ее взбалмошного характера, который доставляет ему неудобства, да?!


В моменты особой слабости я представляла, что уйду с гордо поднятой головой, и все племя будет громко плакать мне вслед.
Лежа на подстилке я прокручивала в голове эти детские мечты: вот я выхожу из лагеря, и племя от горя свергает нашего предводителя, чтобы Полосатая никогда их не оставила. Все кричат мне в спину "не уходи", а я в лучах солнца удаляюсь в горы и там... Ну, красиво умираю от тоски по племени.
Глупо? В реальности получилось еще глупее: я ушла и... И все.

Мы покинули племя с Плясом на рассвете. Я раскидала свою подстилку, забрала пару перьев и вышла за пределы лагеря. Холодно, тихо, ни души. Спустилась вниз, добрела до берегов и только тогда услышала, что Пляс пыхтит за мной. Ничего не говорит, и я тоже молчу. Мне кажется, если я открою рот, то заплачу, или еще хуже — накричу на него, скажу, чтобы не глупил.
Оказывается, он за собой тащил мое ожерелье, которое я в детстве...

Полосатая => Чешуеспинка

Речное племя, переходящая; 26 лун.

Chirpshade

Мы долго сидим на границе. Я успеваю задремать, прислонившись к камням, а потом просыпаюсь от его тихого голоса.
"Мы можем больше не цепляться за старое", — говорит Пляс и смотрит на меня. — "Я возьму новое имя. А ты?"
А я только и думаю о том, как же сильно мне хочется спать...
— "Наверное", — о звезды, какая сейчас разница? Разве это должно волновать нас в первую очередь?
Мы еще молчим. Потом Пляс встает, и я тут же подрываюсь с земли следом. Лапы колет от долгого сидения в одной позе.

В лагерь речного племени мы входим с новыми именами, но старым, въевшимся в шкуру запахом племени теней. И все это наверняка чувствуют.

Речное племя не верит ни в ситиса, ни в первородную тень. Широкоплечие, мощные воители и мускулистые воительницы, пахнущие рыбой и речной тиной, живут верой в звездное племя и ежедневный труд.
Лагерь похож на пчелиный улей — кошачьи голоса гудят, свет слепит глаза. Речное журчание не стихает ни на секунду. После тишины болот здесь... Непривычно.

Речной патруль сталкивается на границе с теневыми котами. Я против воли ищу взглядом моих детей. Здесь ли они? Живы ли? Все ли с ними хорошо?
Но теневые патрульные приносят грустную весть: оба моих ученика ушли из племени чуть погодя после меня.
Ах, что за напасть...

> Чешуеспинка: Борчонок

...
День ото дня я лежу на подстилке и больше ничего не делаю.
Мимо проходят речные воители и оруженосцы, снуют туда-сюда котята. Пляс... Нет, Щипун приносит мне пожевать. Он зовет меня с собой в патрули, но я не хочу.
Я почти не встаю с подстилки. Зачем что-то делать в племени, которое смотрит на тебя как на чужака?

Они по-другому охотятся. По-другому едят. Они даже говорят по-другому, и поправляют меня, когда я выражаюсь как мне привычно. Мы с Щипуном им чужие, даже когда наш запах смазывается, становится как их. Это остается очевидным.
Я ничего не хочу... Хочу только спать, и спать, и спать. Когда я сплю мне тихо и спокойно, меня ничего не тревожит и не волнует. Щипун снует рядом, ворошится, а потом тоже ложится, и я сплю у него под боком до рассвета...

Была ведь какая-то жизнь до этой подстилки.
Иногда я думаю об этом и удивляюсь: для меня эта жизнь была так давно, словно в глубоком сне. Как будто за множество жизней до меня настоящей.

Мы встречаемся с Борчонком, когда дороги тоже приводят его к Речному племени — он приносит новость о том, что встречался с Тайным Воздыхателем, моим первым учеником, далеко в горах, в одном из кланов.
Смотреть на Борчонка в Речном племени больно-больно — словно глотать рыбью кость. Я-то помню его еще в племени Теней. Он уже совсем взрослый, вытянулся, посуровел. Мне больше не нужно стоять рядом с ним, чтобы другие котята не толкали и не кусали его, но я все равно это делаю. По далекой привычке, о которой я уже почти ничего не помню.
Как будто это было за множество жизней...
За множество...

Чешуеспинка

Речное племя, оруженосец; 30 лун.

Chirpshade

Ненадолго мы с Щипуном отдаляемся друг от друга. Пока он борется с течением и пытается приспособиться, я отлеживаюсь, прячась в подстилке от Речного племени. Мне паршиво и очень стыдно перед ним, потому что изо дня в день он не оставляет попыток меня растолкать. Но ни кислые ягодки, ни его рассказы о речных гадах не могут всколыхнуть во мне прежнюю страсть.
На какое-то время он сдается и оставляет меня в покое. Зализывает свои душевные раны, наверное. Совру, если скажу, что мне все равно, но голова почему-то кажется такой чугунной, когда я думаю, что нужно встать и найти его.

Чужачку никто не хочет воспитать, но всем охота приструнить.
Один раз я вижу, как они смотрят на Хвостощипашку во время еды, и усилием воли заставляю себя сесть рядом. Мне не хочется есть их вонючую рыбу, но взгляд у него такой... Жалостливый и уставший, что я думаю: "вот же мягкотелый лисий помет!" и беру себе рыбеху пожирнее. Ем её и зыркаю злобно на остальных, чтобы не толкали Хвостощипашку. Мне плевать, какого они обо мне мнения, пускай ненавидят и думают, что я неотесаная теневая дикарка. Но его я обижать не позволю, он слишком добрый и не умеет пользоваться своими огромными лапами.
Да если бы он захотел — он бы в одиночку раскидал весь этот лагерь! Огромный исполин, выше обычного воина на хвост, шерсти — во, зубы — во! И вместо того, чтобы расправить плечи он жмется в угол, боясь, что займет чье-то место. Племя Теней воспитало в нем эту неуверенность? Или мои же слова? О предки, я надеюсь, что он не запомнил то, как я выругивала его, когда была моложе и глупее...


Вместе с уходящей водой из моей жизни снова пропадают мои дети. Идут луны, и мое безразличие к миру постепенно заставляет их отдалиться от меня. От этого мне еще паршивей, и я все как-то хочу поделиться этим с Хвостощипашкой, но как не проснусь — его нет на подстилке.
Я думаю, он тоже однажды меня оставит. Сколько ещё он будет приносить мне свежие листья осоки и подтыкать подстилку утиным пухом? В глазах Хвостощипашки так много боли, и все, что я могу сделать — перевернуться на другой бок и счесать несуществующих блох за ухом. Как будто ничего не происходит. Он, наверное, думает, что я бессердечная. Я всю свою жизнь ведь и была такой: смеялась, когда другим плохо, упрекала, когда кто-то нуждался в моей поддержке. Ни маменька, ни отец не посчитали нужным вложить в меня сочувствие и тепло. Мне легче быть в змеиной шкуре и кусать тех, кто стоит возле меня слишком близко, отравляя своим ядом их жизнь. Щипун в свое время решил, что может привыкнуть к моим укусам, приспособиться. Но я-то знаю, что однажды его терпение лопнет. Только не могу понять, кого в таком случае жалею больше: его или себя.

В какой-то момент я не могу вспомнить, когда мы в последний раз разговаривали. Каждый должен был прожить этот разрыв с племенем по-своему. Потом я буду думать, что это было верным решением, но сейчас мне просто тяжело. Он один во всем Речном племени мне близок, мне просто некому больше доверять. Да, я плохая спутница, отвратительная мать, горе-наставница. Он знал это до того, как мы покинули Эгиду. Он знал это всегда! Неужели только теперь, когда мы остались одни, у него вдруг открылись глаза?!
... Хвостощипашка приходит вечером, когда я успеваю измучить себя мыслями о том, что он покинул меня насовсем. В зубах у него паучок, принесенный из туннелей. От него разит лисьим духом, видимо, шлялся где-то возле их нор.
Что-то в виде этого жалкого насекомого (Хвостощипашки) меня надламывает, и я первый раз за долгое время горько плачу. От моего воя пара учеников уходит спать в другой угол. Хвостощипашка сидит рядом со мной, не произнося ни звука. Надрывистое мурчание, заставляющее все его крупное тело вибрировать, служит сигналом, что ему тоже больно и плохо.

Мы первый раз за долгое время спим на одной подстилке, свернувшись плотным клубком и переплетя лапы и хвосты.
.
.
.
Нет, мне не становится легче, и я не могу так просто оставить прошлое в прошлом. Невозможно вычеркнуть из своей жизни её часть, забыть, оставить племя, вырастившее тебя, и всех, кто был тебе дорог, даже за сотни лун. Чего уж говорить о десятке.
Но простая истина заставляет меня день ото дня начать вставать и продолжать что-то делать: мы с Щипуном должны двигаться дальше. Вместе. Если я буду лежать, никто из нас не выкарабкается из этой печали.

Нас обоих это бесит. Хвостощипашка не горит желанием идти со мной в патруль. Он волочит лапы по грязи и молчит. Я тоже не сильно хочу куда-то идти. Если бы не мысль, что я нужна ему, я бы вообще продолжила разлагаться в палатке. Но я иду. Не жду благодарности, но в глубине души как будто- все-таки жду: хоть бы не ныл, что я за ним везде увязываюсь!
Я ловлю Хвостощипашке мышей и украдкой подкармливаю. У него уже нос зеленый от рыбы, так его воротит! В ответ прошу придержать меня за хвост, когда я первый раз захожу в бурный поток. Меня смывает речной пеной, и только его зубы держат мои лапы крепко прибитыми ко дну. Мы учимся друг у друга тому, чему обычно наставники учат речных оруженосцев. Учимся дурно и нелепо: но я уже умею плавать, просто не в течении.

На мелководье мы ловим рыбех и несем в кучу с добычей вместе. Хвостощипашка сбивчиво рассказывает мне, как называется та или иная рыба. Я замечаю у речного дна странных склизких существ: если протянуть им лапу, они вцепятся в нее и будут постепенно наливаться, пока не наедятся твоей крови досыта и не отвалятся сами. Это пиявки. Молоденькие кошечки их боятся и визжат, а я вдруг вспоминаю, как раньше держала тайник со всякими вещичками. И в голове сама собой всплывает мысль: может, вернуться в лес, пробраться до тайника? Он разрушен, уже наверняка утонул при паводках или зарос мхом, но вдруг все же что-то уцелело...

Парочка юных и бойких речных воительниц учит меня плавать. Я-то вижу, что они просто строят глазки Хвостощипашке — он стал шире в плечах, шерсть у него потяжелела, а морда стала лоснящейся от рыбьего жира. Завидный иноплеменной красавец, в общем. Что-то внутри меня щиплет от обиды, когда они бросают меня в воду и смеются, крича с берега "Греби сильней лапами!", а сами то и дело прижимаются мокрыми боками к Хвостощипашке и шепчут ему что-то на ушко.
Хвостощипашка хмурится, качает головой и бьет хвостом по бокам. Очень скоро им надоедает, потому что он, видимо, кажется им слишком смурным, и они убегают, оставив меня в воде. Хвостощипашка спускается в поток, загребая лапами воду, и вытаскивает меня на грани усталости.
Не успеваю я даже глотнуть воздуха, как из моей груди само собой вырывается: "Что, теперь тебе больше по душе молоденькие речные красавицы?!". Хвостощипашка смотрит на меня как на мышеголовую. Я с ним, конечно, согласна, но вместо этого отворачиваюсь и вылизываюсь. Злюсь.
Я и раньше редко думала о своей внешности. Щуплая, маленькая, худая, со впалым животом и подраным хвостом. Шерсть сваляная, глаза — две сырные головки. Мне было как-то плевать, я и о будущем-то не сильно переживала. Сейчас думаю: если бы я выглядела как они, может, и не боялась бы, что Хвостощипашке они приглянутся больше.
.
.
.

Жизнь налаживается.
Я думаю так, когда вижу, что речные хвосты взмывают вверх, когда я возвращаюсь с охоты, таща за собой крупную дичь. Я поймала её сама (Хвостощипашка), и головастики смотрели на меня снизу вверх, задрав свои головы и широко открыв рты.

Жизнь идет ко дну.
Я думаю так, когда старейшина, которой я приношу свежий мох, шамкая пастью обругивает меня за то, что от меня разит болотной вонью теневого племени.

Жизнь налаживается.
Несколько молодых воителей кричит мне: "Иди к нам, Чешуеспинка!", зазывая с собой в патруль. Я пытаюсь неловко затесаться между ними, но они выталкивают меня вперёд, возбужденно мяукая: "В прошлый раз ты помогла Синелапу, вытащила занозу из его лапы".

Жизнь идет ко дну.
Я не могу заплести венок. Всеобщее Благо присаживается рядом, тихим и тонким голоском объясняет, как правильно соединять липкую и мокрую водоросль. В её лапах плетение легко формируется в причудливый узор, а в моих распадается, хотя я стараюсь побольше её! Она качает головой и учит меня, пока ей не надоедает. Когда её терпение кончается и она уходит, я остаюсь с горящими ушами и наполовину испорченным трудом.

Жизнь налаживается.
Мой интерес привлекает сверкание на дне. Я достаю из речного потока закрытые ракушки с мидиями. Если тронуть их, то раковина захлопнется, и моллюск останется внутри, но я придумала, как открыть их при помощи двух палочек и камня. Мясо мидий безвкусное, и пахнет рекой и тиной, как рыбье, но когда я предлагаю лакомство паре знакомых королев, они приходят в восторг.


В конце концов я прекращаю думать об этом. Всеобщее Благо делает умную морду и говорит: "мы не можем уследить за речным потоком, только созерцать его перелив здесь и сейчас". Вот мои мысли это как речной поток, понятно?
Мне не очень, но я пытаюсь вникать.
.

Я привыкаю к шуму воды, к громким голосам, к мокрым бокам. Где-то внутри я еще пытаюсь сопротивляться — смирение кажется мне побегом от правды, что я беглянка, оставившая свое племя, которой нет места здесь.
Но я против воли начинаю запоминать эти довольные, измазанные рыбьим жиром морды, и перебираю в голове имена котят, ворошащихся в детской, когда они выходят, чтобы поздороваться со мной. По морде Хвостощипашки видно, что он испытывает те же неудобства, поэтому я начинаю бить его хвостом по лбу, когда он морщит нос и начинает затягивать свое: "а вот в племени Теней мы...". Чтобы не вспоминал. Ему не вредно.

---